Задумчивые руины в центре Волгограда неохотно раскрывают свои тайны

Нет, друзья мои, что ни говори, а топонимике нынешнего Волгограда куда как далеко до той, что царила в Царицыне (простите за немудрящий каламбур) какие-нибудь полтора века назад.

На Балканах, на краю

Ну, скажите на милость, что мы имеем сейчас? Площадь Ленина, площадь Чекистов, улица Комсомольская, пойма реки Царица…

Никакой тебе романтики, аж скулы сводит от недостатка воображения. То ли дело наши пращуры! Неуёмный их нрав пришпоривал фантазию: Бутырки, Кавказ, Большая и Малая Франции, Вор-гора, Балканы… Музыка!

Правда, места были те ещё. Особенно, Балканы. Это район нынешней площади Ленина. Скверное место. Окраина тогдашнего Царицына. Лепились тут хибары страшенного облика, спускались к Волге, нависая над склоном. И народ здесь обитал отчаянный, посторонних не жаловали, могли запросто финку под ребро — и в Волгу, она, родимая, не выдаст. Не зря же складуху о себе пели:

Мы, балканские, отпеты,

Кандалы на нас надеты.

На Балканах, на краю

Покончаю жизнь свою.

И вот сюда-то в конце позапрошлого века пожаловал из Саратова богатый поволжский немец Александр Гергардт с братьями. Вздумалось ему поставить тут паровую мельницу. Конечно, его отговаривали, пугали: «Ах, майн либер герр Гергардт, ви есть немного много сошли с ума! Среди русских варваров ставить цивилизацию? О майн готт!»

Но мудрый предприниматель не испугался. Место — хоть и скверное, но в экономическом смысле очень даже привлекательное: на запад железнодорожная колея выводит на развитую Грязе-Царицынскую железную дорогу, с востока, в нескольких десятках шагов — Волга с неисчерпаемыми транспортными возможностями. Как сказали бы сегодня, логистика — сказочная.

Да и рабочая сила — считай, дармовая. Специалистов герр Гергардт привёз с собой, а рабочая скотинка, имеющая лишь физическую силу, на Балканах водилась в изобилии. За пятачок на водку и закуску любые тяжести куда надо оттаранит. А цивилизация даже среди варваров рождает закон и порядок.

Поначалу так и вышло. Строительство началось в 1899 году, уже через год мельница открыла широкую торговлю мукой. Дело пошло на удивление ходко. И на Балканах как-то поуспокоились, тем более что платили за работу не пятачок — вполне приличные деньги. Легко пропить пятак, а с рублём-то и призадумаешься, пить или в дело пустить.

Скверное место подсуропило

Всё бы хорошо, но в 1907 году на мельнице вспыхнул пожар. Да какой! Огнище выжгло все внутренности, оставив только стены. И откуда ему было взяться, непонятно? Вполне могли устроить поджог — да похоже, он и был. Либо революционеры наказали эксплуататора — революция хоть и шла уже на убыль, но страсти ещё кипели. Либо могли и конкуренты подгадить. А, может, просто скверное место подсуропило.

И снова Гергардту советовали отступиться от своей затеи. Куда там! Упорный немец не только возродил здание и дело, но и значительно расширил и то, и другое. Через год на скверном месте выросло не просто здание, а целый комплекс, состоящий из мельницы, рыбокоптильни, хлебопечки, маслобойни, складов… И производилось много всякого, что шло на стол царицынцам, а также широко вывозилось по Росси и уходило за границу.

    Реконструкция vk.com/wall6284258_2650

Работали самое передовое по тогдашним меркам оборудование и технологии. Мельница не зависела от городской электросети, у неё был свой генератор. Была своя котельная (о ней напоминают сегодня остатки вытяжной трубы), механические транспортёры значительно облегчали физический труд. Стены были укреплены самым тщательным образом, что сыграло свою роль в дни Сталинградской битвы.

Рабочим грех было жаловаться на условия труда и размеры зарплаты. Поэтому усилия разномастных партийных агитаторов здесь пропадали втуне. Пока не грянули известные события 1917 года. Мельницу национализировали, обозвали скучным названием «Госмельница №4». О прежнем владельце напоминала лишь его фамилия, выложенная на двух фронтонах, а также между окнами на стороне здания, выходящей на Волгу: ГЕРГАРДТЪ.

Самому герру Гергардту очень не повезло в Советской Республике. В 1920 году он был арестован в Москве. И не за что-либо, а просто потому, что был немец. Тогда в Берлине арестовали видного большевика, советского Че Гевару — товарища Радека, усиленно насаждавшего в Германии тамошнюю октябрьскую революцию. Гергардт стал заложником. К счастью, Радека быстро освободили, вышел из тюрьмы и Гергардт.

Но — не так, чтобы надолго. В 1933 году он снова был помещён в застенки. На этот раз уже как контрреволюционер. Допросы и пытки почти 70-летний старик выносил целых два месяца. Далее не смог, умер в тюрьме.

Нечаянный выстрел в затылок

А его славная мельница получила имя собственное. Случилось это при трагических обстоятельствах, скверное место снова дало себя знать в 1922 году.

Работал здесь токарем большевик с 1916 года, участник Гражданской войны Константин Грудинин, возглавлял местную партийную ячейку и, по совместительству, стучал органам о нездоровых настроениях, которые случались у трудящихся. Он и стукнул о том, что у собрата по партии и работе, бывшего красного матроса товарища Герлингера имеется оставшийся с Гражданской войны револьвер. Конечно же, органы тут же потребовали сдать оружие.

Герлингер подчинился, но не торопился исполнить приказание. О чём секретарь партячейки со всей большевистской прямотой неоднократно напоминал ему. Ах, кабы дано человеку знать, чем обернутся его поступки. Да никогда в жизни не стал бы приставать настырный большевик к сослуживцу. В конце концов Герлингер принёс оружие на работу, подошёл к Грудинину, играя револьвером и нечаянно (как он утверждал) выстрелил ему в затылок, смертельно ранив партсекретаря.

Грудинина с оркестром и речами похоронили на Площади Павших борцов, в могиле, где уже лежали один из вождей царицынского пролетариата Яков Ерман, красный командир Иван Тулак, другие красноармейцы. Там он и успокоился. Правда, имени на обелиске нет. riac34.ru/news/90430/

Герлингер же был осуждён на полтора года за неосторожное убийство. Прокурор протестовал против слишком мягкого, по его мнению, приговора, но суд остался при своём мнении.

По другим сведениям, Герлингер получил 8 лет лишения свободы, но в 1925 году уже освободился.

А фамилия живёт

Однако история получила продолжение семь лет спустя. В стране разворачивалась коллективизация, полным ходом шла индустриализация. Но набирали силу и репрессии — аресты становились делом обычным, хотя расстрелы пока не обрели энергию и массовидность, как выражался товарищ Ленин.

Народ глухо, а кое-где и громко, роптал, даже брал в руки оружие. Нужно было убедить население в том, что твёрдая рука власти необходима для обороны от врагов, расплодившихся в неимоверном количестве. По стране шли нескончаемые митинги, гремели гневные речи. Врагов, действительных и мнимых, вытаскивали за ушко на солнышко и тут же прятали в темницы.

И в Сталинграде вдруг вспомнили о Грудинине. Дескать, и у нас имеется своя жертва классового врага. О том, что убийца сам был большевиком, никто не вспоминал. Ну не может быть большевик с такой неправильной фамилией, ему скорее пристало числиться где-нибудь в меньшевиках или эсерах. Об этом и кричали на митингах, раскатившихся по всему городу. Госмельница №4 получила имя павшего в классовых боях большевика Константина Грудинина.

Об этом партийном крещении с годами как-то само собой забылось. А мельницу в обиходе так и продолжали звать мельницей Гергардта.

Ухищрения, применённые Александром Гергардтом при восстановлении мельницы, помогли ей выстоять в дни Сталинградского сражения. По зданию били изо всех видов оружия, стены выдержали десятки прямых попаданий авиабомб и всё-таки устояли. А вот против волгоградского злющего ветра устоять не смогли. В прошлом году под его напором рухнул один фронтон с фамилией Гергардт. В какой уже раз скверное место проявило свою скверную сущность.

Но фамилия осталась ещё на двух стенах. А кроме того, на крепких кирпичах. На них обнаружилось клеймо с тремя буквами «Бр. Г», обозначающими, ясное дело, «Братья Гергардт». Буквы хорошо видно на снятых кирпичах.

Так что, фамилия живёт. Волга, пробегая мимо задумчивых руин, каждый раз непременно взглянет на чёткие буквы в простенках между пустыми глазницами окон, плеснёт волной и бежит себе дальше, дальше, дальше…