Просто проверьте сами!

Сто не сто раз, но очень многое довелось мне услышать и прочитать в своё время о Каменно-Бродском Свято-Троицком мужском монастыре, что под Ольховкой. Вернее, не столько о самом монастыре, сколько о меловых пещерах, в которых с незапамятных времен жили монахи. Об окружающих монастырь вековых дубах в несколько обхватов. О бьющих здесь почти на каждом шагу кристальных родниках с целебными свойствами. И вот сподобился – довелось всё это и многое другое узреть собственными глазами. Узреть и удивиться, как мог я жить, не видя и не зная воочию этой благодати.

…Наш автобус, заполненный, в основном, представительницами прекрасной половины человечества, шумно вздохнув, останавливается перед широкими воротами, над которыми виднеется крест невысокого храма. Из прохладного салона выбираемся на липкую жару, жадно оглядываясь по сторонам.

От ворот к нам, не спеша, трусит небольшая рыжая собачонка. Оглядывает нас, чего-то ждёт несколько мгновений, потом на ее симпатичной физиономии выражается досада пополам с изумлением. Ну, как же можно было ехать в эти благословенные места и не запастись провиантом для неё? Ну, прости ты нас, недотыкомок, которые просто не подозревали о твоём существовании.

На обширном дворе монастыря всюду виднеются свидетельства нещадного ремонта. Тут и там высятся пирамидки кирпича, кучи строительного мусора и прочая строительная дребедень, которая говорит о том, что ремонт длится очень давно и всем осточертел (прости меня, Господи!) до последней степени.

Здесь причудливо соединяются разные эпохи. Вот современное здание, облицованное по последним предложениям строительного дизайна. И тут же – осанистый домик, дошедший из позапрошлого века, с потемневшей крышей, облупившимися, но крепкими кирпичами. А вот – деревянная развалюха из разряда тех, что называются хибарами. На окнах кое-где вместо стёкол – облезлые фанерки. Уживаются все вместе.

Особое умиление вызывают… Как их назвать-то? Пусть будут – туалеты. Хотя уместней было бы определение известного папановского киногероя: туалеты типа сортиры. Они исполнены из кирпича, но подперты деревянными дверями, на которых трудолюбиво выведено по два ноля. Обозначение полов отсутствует. Да и зачем оно, действительно? Простота нравов необычайная и даже трогательная. Всякое путешествие внутрь сооружений вызывает череду замшелых, наподобие самих типа туалетов, острот, оживлённых комментариев как от непосредственно посетителей, так и от ожидающих.

Очень много деревьев. Самых разнообразных. Ухоженные клумбы и аллеи разбиты у многих строений. В воздухе разлит аромат хвои, можжевельника, великого множества полевых цветов, живописно разбежавшихся по окрестным холмам.

Монахов не видно. Наверное, заняты своими делами. А, нет – появился один. Быстро-быстро идёт по направлению к церкви. Да какой там – идёт?! Бежит! Пригнувшись почти параллельно земле, несётся с невероятной скоростью. Куда он спешит таким аллюром? Мы с женой, движимые естественным любопытством, дуем следом. Но куда там! Пока мы, запыхавшись, добегаем до поворота, там уже никого нет. И лишь у церкви на земле ещё трепещет капюшон (кажется, он называется куколь). То ли его обронили впопыхах, то ли сбил с головы инока встречный поток воздуха. Оставляем куколь на месте. Бог знает, может, это так и нужно? Может, обряд какой особый…

Входим в храм. Здесь тоже затеян ремонт, но в дальнем чистом зале идёт служба. Ага, и наш торопыга здесь, притулился в углу, бьёт поклоны. На голове остался один тёмный платок. Как ни спешил, а успел всё-таки.

Батюшка, то и дело поправляя очки, проповедует о том, что греха нынче развелось многовато – ходим не туда, куда надо, смотрим не то, что нужно. А жить следует без греха, любить друг друга, но более всего любить Господа. И вправду, хорошо бы. Да только – как практически? В суете живём, суетливо и чувствуем. Часто не то, что для близких – для Бога-то времени не находим.

В составе длинной процессии, целуем крест в руках у батюшки и его обшлаг, расшитый золотой вязью. Взамен осеняемся крестным знамением. Хотите – верьте, хотите – нет, но становится как-то легче дышать, люди вокруг становятся милей и ближе, у них на губах затепливаются улыбки. Нет, это даже не улыбки. Просто лица размягчаются, с них уходят хмурь и напряжённость. Наверное, это и называется просветлённостью.

У входа в храм возникает колокольный звон. Монах, захватив двумя руками четыре небольших колокольца, ногой нажимает на хитро прилаженную доску, которая приводит в действие самый большой колокол. Звон плывёт над монастырём, привлекая всю туристскую наличность, которая тут же выстраивается вокруг звонаря. Мелькают фотоаппараты, телефоны. Монах с готовностью позирует объективам, поворачиваясь по сторонам и при этом ни на секунду не прекращая своего увлекательного занятия.

Возле храма у загородочки – два надгробья, одно белое, другое чёрное. Полустёршиеся буквы извещают, что под сими камнями покоятся начальница Каменно-Бродской женской общины матушка Афанасия и Серафима Персидская, вдова надворного советника Петра Ивановича Персидского. Того самого, кто полтора века назад передал монастырю землю для обустройства. В те времена начальница и вдова, мягко говоря, не ладили меж собой и даже выясняли отношения в суде. А вот теперь обе примирились и улеглись рядышком в тени храма. Так стоило ли портить друг другу жизнь?

За оградой – неширокая дорога. Чуть пройдя по ней, обнаруживаем источник. Из земли торчит обыкновенная труба, по ней стекает негустой поток удивительно прозрачной, искрящейся на солнце воды. Вокруг стоят, сидят, лежат десятка два страждущих с бидонами, банками, канистрами, двадцатилитровыми баллонами. Царит благоговейное молчание, совсем нетипичное для такой очереди. Нас с женой без звука пропускают к источнику, мы набираем маленькую бутылочку из-под минералки. Вода – зубы ломит. Сделав по глоточку, оставляем для дома. Говорят, что в жилище надо этой водой побрызгать в углах – вся дрянь, если и была, тут же уберётся восвояси.

Идём дальше. В ложбинке обнаруживаем сразу пять источников. Но здесь воду не пьют, здесь совершают омовения. Утверждают, что таким образом смывается вся зараза – и прошлая, и настоящая, и будущая. Умываются, поливают ноги, руки, омывают шею. Ощущение такое, будто моешься с мылом. Раньше, говорят, здесь была даже купальня, и путешественники с удовольствием погружали в неё утомлённые чресла. Но затем она пришла в полную негодность. Какие-то ханыги подрядились восстановить её, да так толком ничего и не сделали, теперь монастырь судится с ними.

И снова отправляемся по дороге, на обочинах которой становится тесно от цветов самых разнообразных видов и цветов (извините за каламбур). Хмелеем от густого запаха и ошеломляющей красоты.

Первым из когорты вековых деревьев нас встречает дуб, павший в борьбе со временем и природными стихиями. Когда-то в него, видно, попала молния, обожгла и порушила старца. Но он держится ещё, цепляясь за жизнь корявыми, обугленными ветвями. Он поразительно напоминает тот знаменитый дуб из «Войны и мира», который ворчал на весну, злился на людей и на себя, зажившегося на свете.

Зато невдалеке сияют гигантскими кронами его цветущие собратья. Кажется, будто в их перевитых ветвях заплутало солнце. Оно выглядывает наружу из-за сонмища листьев и, смеясь, слепит прохожих, ошалевших от великолепия громадных деревьев-красавцев. Чтобы охватить их стволы, нужны усилия никак не меньше четырёх человек. Только зачем? Можно просто прижаться к шершавому стволу, прильнуть к нему щекой и услышать, почувствовать, как вливается в тебя радость и желание жизни. Что же ещё?

В истовом молчании возвращаемся к храму. В нашей группе нарастает напряжение в ожидании самого главного: пути-дороги в меловые пещеры. Мимо нас шествует монах, опираясь на свежевыструганную палку.

– Послушайте, молодой человек, – окликает его одна из женщин, – вы не подскажете, когда начнутся экскурсии в пещеры?

– Я – не молодой человек, а иеромонах Антоний, – с достоинством отвечает тот. – Экскурсии начнутся через сорок минут, тогда и подходите.

Поворачивается и всё также преисполненный достоинства следует по своему маршруту. Мы увязываемся за ним.

– Скажите, а монастырь действующий? – это уже другая экскурсантка.

– Нет, это всё декорации, и я просто так тут гуляю, – иронизирует Антоний, останавливаясь. – Ну, конечно же, действующий. А иначе зачем мы здесь?

И строго оглядывает задавшую столь неуместный и даже в чём-то вопиющий вопрос. Та конфузится:

– Простите, пожалуйста, невежественные мы.

– А кто же вам мешает учиться? – смягчается иеромонах. – Сегодня много возможностей учиться православию. Да хотя бы в интернете.

– А вы заходите в интернет? – немедленно интересуется моя жена.

Я краснею от бестактности вопроса, но мне и самому любопытно. Антоний, видимо, почувствовав эту мою раздвоенность, вперивает взгляд в меня и раздельно, с некоторой суровостью, отвечает:

– Некогда мне по интернетам путешествовать. В молениях и служении живу. Мой интернет – моё послушание.

Он продолжает свой путь, помахивая палкой, издающей волшебный запах свежего дерева. Мы, устыдившись, следуем за ним, уже молча. Утоптанная тропинка вьётся под сплетёнными кронами деревьев, перебегает через ветхий мостик, под которым журчит светлый ручеёк, и, наконец, выводит нас к холму. Поднимаемся вверх, и перед нами расстилается невыразимо прекрасный, истинно российский, вид. Воздух – чистейший, видно далеко-далеко. В огромном просторе распахнулось ослепительное небо с белыми мазками облаков, тянется густая зелень лесов, переливаются разноцветные квадраты полей… Господи, да за какие-такие заслуги одариваешь Ты человеков подобной красотой?! Так и стоять бы на возвышении, любоваться бы дарованным чудом и ни о чём больше не думать!

У входа в пещеры набралось человек тридцать. Антоний начинает лекцию. Заканчивает тоже здесь. Там, во глубине, как он замечает, говорить не получится. Мы узнаём, что пещеры – рукотворные. Монахи, уйдя от мирских забот и треволнений, кирками и лопатами соорудили себе кельи в недрах холма. Было это аж в 13 веке. Известняк (или мел) – камень, относительно, мягкий и, в то же время, удивительно прочный. За долгие годы пещеры обосновались тут на трёх уровнях и, в общей сложности, длина переходов составляет чуть ли не десятки километров.

Далее следуют практические наставления. У каждого входящего по три свечки, Антоний детально инструктирует, как их держать, куда ставить и прочая. И вот, наконец, входим! После жары на улице – здесь прямо благодать. Температура даже зимой не опускается ниже 11 градусов. Сейчас – все двенадцать. Проходы в метра полтора-два шириной, потолок – прямо над головой. Пол ходит волной, то опускается, то поднимается. Оглядываюсь, и меня будто кто-то бьёт под ложечку. Перехватывает дыхание. Зрелище – фантасмагорическое. Над тёмной колышущейся массой людей колеблются крохотные язычки свечей, отбрасывая на стены причудливые тени. В воздухе вязнет глухое бормотание. И в этот момент Антоний красивым звучным голосом запевает «Богородице, дева, радуйся». Впечатление потусторонности усиливается многократно.

Свечка роняет горячие капли на руку. Не замечая ожога, ставлю её перед образами на неровной стене. Неужели здесь жили люди? Да, жили. В небольшой нише стоит лежак, над ним ряд иконок. Больше – ничего. Возникает вдруг острейшее желание, улечься на незамысловатое ложе и закрыть глаза. Свят, свят, свят! Быстрей прочь, ибо недостоин я монашеского сана!

В проходе – скопление у камня, который называется «тёплым». Его поверхность действительно ощущается гораздо теплее, чем боковины. Камень плотно уставлен свечками, к нему тянутся руки, задерживаются ненадолго. Утверждают, что «тёплый» камень исполняет все желания, а особенно помогает в зачатии и родах.

Выходим из пещеры. Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире. Или в нас самих? Не берусь описывать новые ощущения. Они – только мои и ничьи больше. Скажу лишь, что теперь – я уверен – мне будет легче, будет интереснее жить. И не надо втюхивать про самовнушение. Это совсем, совсем другое. Можете не верить на слово. Просто проверьте сами.

Владимир АПАЛИКОВ