Кубинское солнце над Волгой. Как Фидель Кастро подарил Волгограду день абсолютного счастья
День 7 мая 1963 года выдался в Волгограде удушливо жарким.
Ожидание затянулось, градус волнения рос с каждой минутой, и это предчувствие чего-то грандиозного объединило тысячи совершенно незнакомых людей в единый живой организм. Все понимали: сейчас здесь, на их глазах, творится история.
Мы встречали Фиделя Кастро. Команданте. Вождя кубинской революции.
«Родина или смерть!»
Говорю «мы», потому что в тот майский день я и сам стоял в этой огромной толпе — четырнадцатилетним мальчишкой, который впитывал происходящее каждой клеточкой. Я помню всё в мельчайших деталях, до единого звука и запаха, потому что для пацана моего возраста это было всепоглощающее, ни с чем не сравнимое потрясение.
Тогда, в начале шестидесятых, у нас, советских людей, было три тектонических события, три мощнейших триггера, как сказали бы сегодня: полёт Гагарина, денежная реформа и Куба.
И вот эта Куба происходила прямо здесь, в Волгограде. Она приехала к нам домой. Город накрыл ошеломляющий, чистый восторг. И он застопорил колонну автомобилей, принесшихся со стороны города (так мы — жители северной окраины Волгограда — называли центр). Автомобили ехали медленно, буквально продираясь сквозь живое море.
И в передней машине стоял в свой полный, огромный рост Он! Фидель!
Автомобиль шёл почти вплотную к нам. Кастро наклонился, белозубо заулыбался прямо в наши пацанские лица и помахал ладонью — огромной, как лопата. Рядом в машине сидел строгий дядька в очках, сосредоточенный, явно переживающий за безопасность гостя, иногда сдержанно улыбающийся. Потом мы узнали, что это был будущий главный чекист страны и её правитель Юрий Андропов.
А мы, маршируя рядом с машиной, орали во всё горло: «Патриа о муэрте!». Пели мегапопулярное: «Родина или смерть! Это идут барбудос!»
Снимки замечательного фотографа Степана Курунина хотя и передают атмосферу того дня, но всё же фото — всего лишь фото. Мы были тогда чудовищными патриотами — гордость за нашу страну, за Кубу, за этого невероятного бородача переполняла нас до краёв. Это было пьянящее чувство абсолютного счастья, какое бывает только в юности под жарким южным солнцем.
Спектакль на прицепе
На тракторный завод, конечно же мы с другом не могли не прорваться. Это был наш завод, здесь работали наши матери, где мы и сами чуть погодя встанем за станки. Так что, мы были там!
Когда Фидель вошёл в цех, грохот станков утонул в оглушительном рёве человеческих голосов. Команданте шёл размашистым шагом, в своей знаменитой защитной форме, высокий, бородатый, с открытой, обезоруживающей улыбкой.
И в этот момент между ним и нашими работягами мгновенно проскочила какая-то невероятная искра. Никакой дистанции, никакого чинопочитания! Мужики в засаленных робах протискивались сквозь скопище сопровождающих просто для того, чтобы хлопнуть Фиделя по плечу или пожать ему руку. А он и не думал закрываться — смеялся, отвечал на эти крепкие рукопожатия, и в его глазах горел точно такой же мальчишеский азарт.
Кульминацией стал митинг прямо посреди цеха. Трибуной послужил обычный прицеп, вокруг которого плотной стеной сгрудились тысячи тружеников — люди висели на конструкциях, карабкались на станины станков, забирались на кабины новеньких тракторов, лишь бы лучше видеть и слышать.
И Фидель заговорил. Без бумажек, без унылых штампов — это было невероятно. Сейчас я понимаю, что Кастро как оратор был актёром высшей пробы, его речь превращалась в грандиозный, завораживающий спектакль, который хотелось смотреть и слушать бесконечно. Царила какая-то чистая, первобытная магия. Его жесты, мимика, интонации, полёт мысли — всё было высочайшего, недосягаемого образца.
Он не просто произносил слова — он проживал их на наших глазах. Фидель то понижал голос до вкрадчивого, почти интимного полушёпота, заставляя людей замереть и ловить каждый вздох, то вдруг взрывался яростным, громовым раскатом. Он рубил воздух своими огромными ладонями, чеканил фразы, обращался к рабочим не как к безликой массе, а словно к каждому лично, заглядывая в глаза.
Вспотевший переводчик едва успевал за этим бурным, темпераментным испанским, но нам даже не нужен был перевод. Мы понимали его кожей, по одной лишь сумасшедшей энергетике, которая волнами шла от оратора. Каждая его пауза была театрально безупречной, а каждая фраза взрывалась бурей искренних, оглушительных аплодисментов. Это было гипнотическое зрелище.
А потом тракторостроители выкатили подарок для Кубы — новенький, пахнущий свежей краской гусеничный трактор ДТ-54. На его борту красовалась надпись: «Фиделю Кастро от рабочих Волгоградского тракторного завода».
Команданте буквально засиял. Он тут же, не задумываясь, легко взлетел на гусеницу, по-хозяйски открыл дверь и сел за руль. Когда он завёл мотор и из выхлопной трубы вырвался сизый дымок, цех взорвался от восторга. В этот миг все — и суровые мастера, и мы, мальчишки — чувствовали, что этот трактор, собранный руками наших земляков, станет пахать кубинскую землю ради общего, справедливого будущего. Это было единение честное и настоящее.
Фиделю — можно. Аромат гаванского листа на режимном объекте
Фиделя повезли на ГЭС, только что вошедшую в строй, самую крупную гидроэлектростанцию в Европе. Тут уже я опираюсь на рассказы и слухи о нашем госте, которые тогда будоражили город. И за их полную достоверность поручиться не могу.
В машинном зале главный инженер начал монотонно читать по бумажке: «Товарищ Кастро, наши турбины вырабатывают...» Фидель слушал ровно три минуты. Потом подошёл к огромному панорамному окну, за которым бурлила сбрасываемая вода Волги, и завороженно уставился на поток.
— Энерга пура! — громко сказал он переводчику. — Чистая, дикая энергия! Вот что нужно нашей Кубе!
И достал длинную сигару. Начальник цеха за спиной Кастро позеленел: нельзя курить на режимном объекте, никак нельзя! Но Андропов, тонко оценив ситуацию, едва заметно кивнул и тихо сказал начальнику: «Фиделю — можно. Не мешайте гостю». Кастро чиркнул большой деревянной спичкой, затянулся, и по залу пошёл густой, сладковатый аромат настоящего гаванского листа. Волгоградские курильщики чуть с ума не сошли от вожделения и зависти.
«Здесь воевали за каждый сантиметр души»
Если ГЭС и тракторный были витриной советских достижений, то визит на Мамаев курган стал для Кастро моментом глубокого личного потрясения. Сегодня весь мир знает этот величественный мемориал, но в мае 1963 года статуи «Родины-матери» в законченном виде ещё не было.
Главная высота России представляла собой гигантскую, перепаханную строительную площадку. Повсюду высились ржавые строительные леса, гусеничные автокраны, пахло сырым цементом и соляркой. Из холма только-только поднимался исполинский, грубо обтесанный бетонный остов будущей женской фигуры с мечом.
У подножия строящегося монумента Фиделя и сопровождавшего его Андропова ждал скульптор Евгений Вучетич, в помятом пиджаке, с испачканными в глине руками. Он повёл Фиделя прямо по доскам вверх. Скульптор размахивал руками, показывая эскизы:
— Здесь будет Зал Воинской славы! Здесь земля пропитана кровью на два метра вглубь! При строительстве мы до сих пор находим кости и неразорвавшиеся мины!
Кастро, подняв голову, долго всматривался в серый бетонный скелет «Родины-матери», уходящий в майские облака. Очевидцы вспоминали: Фидель нагнулся, поднял с земли горсть серой, сухой сталинградской пыли, в которой до сих пор поблескивали мелкие осколки снарядной шрапнели, потер её между пальцами и тихо произнес:
— Этот город невозможно было победить. Потому что здесь люди воевали за каждый сантиметр своей души. Куба будет учиться у Сталинграда.
У подножия лесов, Вучетич достал планшет и кусочком угля сделал несколько быстрых, экспрессивных набросков лица Кастро. Этот портрет с подписью автора «Великому борцу» Фидель увез с собой в Гавану.
Шестьдесят тысяч в едином порыве
К вечеру того же дня эпицентр событий переместился на новенький, открытый всего за год до этого Центральный стадион. По официальным отчётам, трибуны вмещали сорок тысяч, но в тот вечер туда набилось не меньше шестидесяти тысяч человек. Люди сидели на ступеньках, в проходах, гроздьями висели на мачтах освещения. На зелёном газоне выстроилась живая надпись: «VIVA KUBA».
Когда Фидель появился на поле, стадион буквально задрожал от рёва. Команданте поднялся на центральную трибуну. На поле кружились в танцах артисты, чеканили шаг пионеры, политики произносили речи, но все ждали только одного — когда к микрофону выйдет он сам.
Его выступление снова превратилось в стихию. Он говорил долго, жадно, увлекая за собой шестидесятитысячную громаду людей. И закончил так: «Да здравствует героический и бессмертный город Волгоград! Родина или смерть! Мы победим!» Стадион не просто взорвался аплодисментами — люди в едином порыве хлынули с трибун прямо на беговые дорожки, на футбольное поле.
Охрана ничего не могла сделать. Да и никто бы и ничто не сдержали этого бушующего моря. Тысячи волгоградцев бежали к трибуне, чтобы оказаться как можно ближе к Фиделю, скандируя кубинские лозунги. Сам воздух летел вверх вместе с тысячами кепок, флажков, охапками весенних цветов. В этот вечер стадион прощался с Фиделем как с родным.
Прошло больше шестидесяти лет. Той огромной великой страны больше нет на карте. Давно ушли в историю партийные вожди, старик Вучетич и сам железный Команданте. Центральный стадион полностью снесли и перестроили к футбольному чемпионату мира.
Но каждый раз, когда я проезжаю ГЭС или поднимаюсь к подножию «Родины-матери», я мысленно вижу ту медленно плывущую в людском море машину, оливковый френч, ослепительную белозубую улыбку. Фидель Кастро привез тогда в наш, восстающий из пепла город кусочек настоящего кубинского солнца. И это солнце согревает мою память до сих пор.
